Пиратский круиз
Вспоминая 90-е в Израиле, как я мог забыть эту историю?
Тогда ведь всё казалось важным: курс доллара, длина очереди в “ Шуферсаль ” и возможность достать настоящие сосиски, а не их израильский суррогат.
И вот среди этого бурного моря впечатлений всплыла история встречи двух цивилизаций — случайной, но такой яркой, что, будь у Голливуда сценаристы из наших краев, они бы сняли триллер с элементами мелодрамы.
В один из тех летних дней, которых в Израиле столько, что начинаешь подозревать — других сезонов просто не завезли, мы с моим семейством отправились в гости к родственникам — Питеру и Натали.
Жили они тогда (впрочем, как и сейчас) в одном городе в центре страны, совсем рядом с Тель-Авивом.
Где именно — не так важно, потому что там все города растут друг на друге, а границы городской черты определяются только дорожными знаками, которые никто не замечает.
Поэтому мы, жители Севера, не заморачиваемся и называем всё это одним ёмким словом: Центр.
С большой буквы. Почти как диагноз.
Для нас Тель-Авив, Рамат-Ган и Бней-Брак — как три головы одного дракона, только с разными пробками на дорогах.
Питер сразу, буквально на пороге, выдал мне культурную сенсацию:
— Завтра у нас с тобой, братец, мероприятие века! Конкурент мой, а заодно и приятель — доктор Цигельбаум — пригласил нас на яхту. Там будут его московские родственники, море, солнце, закуска и, разумеется, литры алкоголя. В общем, всё, как на приёме у английской королевы, только в плавках.
Я почесал затылок:
— А тебе не кажется, что он зовёт тебя не ради культурной программы, а ради того, чтобы скинуть конкурента за борт? Ну, и меня заодно — как свидетеля. Знаешь, чтобы акулы не голодали.
Питер расплылся в улыбке:
— Брось, какие акулы! Это ж Средиземное море. Тут максимум — медуза укусит. И то, не факт…
И с неожиданной радостью добавил:
— Кстати, компания сугубо мужская, так что жёны и дети остаются дома.
Я прищурился:
— Ещё более подозрительно…
Утром, несмотря на похмелье, которое напоминало последствия ядерной войны, а точнее, вопреки нему, мы поднялись на рассвете.
Доктор Цигельбаум настоял на раннем выходе в море — мол, до разгара жары.
Наскоро выпив кофе, мы двинули в Старый Яффский порт на моей прыткой "Мицубиси".
Парковка оказалась испытанием на ловкость и терпение: машины стояли так плотно, что казалось, они сговорились нас не пускать.
После серии манёвров, достойных циркового номера, и пары фраз, которые не стоит произносить в приличном обществе, мы наконец добрались до причала.
Живыми. Что уже было хорошим знаком.
У входа нас встречал сам доктор Цигельбаум, собственной персоной.
Его внушительная фигура (а издалека — практически точная копия Лучано Паваротти) маяком возвышалась над толпой.
— Молодцы, вовремя! — прогремел он, усмехаясь из-за густой, пиратской бороды. — Пойдёмте, все только вас и ждали. Родичи у меня хорошие… ну, только немного странные. Главное — не пугайтесь!
Мы с Питером озадаченно переглянулись.
Лично мне такое вступление не понравилось.
При ближайшем рассмотрении докторская яхта слегка… разочаровывала.
Купленная ещё в начале 90-х в Совке и пригнанная своим ходом в Израиль, она выделялась среди соседок по причалу примерно так же, как сельская доярка на показе "Диор": вроде старается, но резиновые сапоги всё равно выдают...
Скромные габариты, облезлая краска и палуба, уставшая от вечного хлама, резко расходились с моими представлениями о роскошном отдыхе миллионеров.
И как будто этого было мало, на борту уже тусовались… ну, как бы помягче сказать… подозрительные личности.
— Похоже, я понял их степень родства… — прошептал я Питеру. — Они все — братки. Или, на худой конец, брателлы.
Гости выглядели, словно оловянные солдатики из одного набора: плечистые крепыши, коротко остриженные и плохо выбритые.
Все, как один, щеголяли в коротких плавках кислотных расцветок и были обвешаны золотом во всех возможных его ипостасях — цепи, кольца, бранзулетки, часы.
Казалось, золота тут больше, чем на всей Рамат-Ганской бирже.
Но при внимательном осмотре различия всё же угадывались.
Во-первых, возраст — от двадцатилетних бодибилдеров до сорокапятилетних молодящихся ветеранов.
Во-вторых, татуировки — на каждом было что-то своё, разноплановое, но однонаправленное.
Особенно выделялся один, сидящий к нам спиной на корме. Весь его тыл являл собой точную копию "Сикстинской мадонны" Рафаэля.
— Охереть! — вырвалось у меня, и Цигельбаум успокоительно похлопал меня по плечу, как бы говоря: "Не смей удивляться, это всего лишь обычная яхта с обычными мужиками".
Поднявшись на борт, мы принялись знакомится, робко называя свои имена и протягивая руки.
В ответ ожидаемо посыпались "кликухи":
— Кастет!..
— Бычок!..
— Гром!..
— Очко! — в хорошем смысле…
И только "мадонноноситель" скромно представился:
— Коля…
Остальные заржали:
— Он Гнилой, но только стесняется!
На Колину спину все больше заглядывались из прогуливающейся по причалу публики.
Даже собралась небольшая толпа местных – они восхищенно цокали языками и совершали круговую жестикуляцию ладошками, словно закручивали электролампочку.
Многие из них впервые видели живопись Рафаэля.
Да еще в таком неожиданном месте.
— Гнилой, тебе жопу напечет, иди в тень! — недобро прошипел Гром. Он явно был у них за главного.
— Не, нормально! — отмахнулся тот.
— А я говорю, напечет! — рявкнул Гром и Коля моментом испарился в недрах судна.
Мы с Питером тоже, на всякий случай, от греха подальше, двинули в тень.
На кокпите уже была накрыта "поляна".
Там же, в шезлонге, возлежала единственная на яхте дама пенсионного возраста.
— Баба Роза! — коротко представилась она.
Как выяснилось, она была мамой Грома, а заодно паханом для всех остальных.
— Это у них, видимо, какой-то чин.… Как у сефардов — Баба Сали… — предположил я на ухо Питеру.
Цигельбаум тем временем героически отшвартовал яхту и, к моему глубочайшему разочарованию, вместо гордых парусов включил двигатель. "Ну да, романтика Средиземного моря, powered by дизель", — подумал я.
Мы вышли в открытое море.
— Налетай, братва! — торжественно провозгласил Цигельбаум, словно открывая Олимпийские игры.
На столе изобиловали мясные и колбасно-сосисочные изделия всех мыслимых конфигураций, в купе с овощами и фруктами.
Все было грубо нарублено огромным охотничьим тесаком, на который мы с Питером опасливо косились.
Из выпивки… было все!
Главенствовала, конечно, водка, но были представлены в широком ассортименте коньяк, виски, текила и даже кубинский ром.
Его употребляла сугубо Баба Роза.
Проверяющий кашрут, увидев этот стол, наверняка бы разбил себе голову об якорь или, в качестве альтернативы, повесился б на мачте.
— Ну, понеслась! — громогласно объявил Очко, явно выполнявший обязанности тамады. — За встречу!
Первые чарки с водкой были опрокинуты в один миг.
Я лишь немного отпил из своей, чем заслужил явное осуждение, граничащее с ненавистью, у всех присутствующих.
— Я за рулём… — робко пролепетал я.
— Все за рулём! — грозно рыкнул Кастет.
— Вот щас прям в душу плюнул… — трагическим голосом добавил Очко.
Мне стало ясно: или я пью, или они решат проверить, как я держусь на воде без спасательного круга.
— Ладно, давай штрафную! — рискнул я, сдавшись обстоятельствам.
— Вот другое дело, молоток! — обрадовался Гнилой, материализовавшись из воздуха, словно джинн с перегаром. И, не моргнув глазом, плеснул в мой стакан так, что уровень жидкости грозил выйти за борт яхты.
— За приятную компанию! — рявкнул я с отчаянием гусара, который пошёл в атаку без лошади. И залпом отправил в себя водку.
Компания взревела и зааплодировала, как будто я только что установил олимпийский рекорд по самоуничтожению.
Лёд, к счастью, был растоплен.
После первых двух-трех бутылок общаться стало… проще. Даже настолько, что я уже почти понимал их уголовный жаргон без словаря.
Мы встали на якорь, Цигельбаум предложил желающим окунуться.
Гостей не надо было просить дважды, им уже было море по колено.
Прямо во всем своем золоте они прыгали за борт, словно расшалившаяся детвора.
Вода вокруг яхты засияла так, что рыбы массово ослепли и ушли на глубину, жалуясь в профсоюз морской фауны.
Баба Роза, не изменяя своей позы в шезлонге, покуривала сигару, потягивала ром и добродушно покрикивала на братков, как будто управляла хором детской музыкальной школы:
— В унисон, гады, в унисон ныряйте!
Нарезвившись, вся братия вернулась на палубу, шлёпая мокрыми плавками и звеня золотом, словно стайка влажных новогодних ёлок.
Когда все расселись, а стаканы снова были доверху наполнены, Цигельбаум сделал важный анонс, будто открывал концерт:
— А вот у ребят есть куча смешных историй…
Мы с Питером вздохнули синхронно, как два десантника перед затяжным прыжком.
Все наши рассказики так или иначе крутились вокруг дентального мирка.
В общем, совсем не та сфера, где ожидаешь благодарную аудиторию в плавках и золоте.
Но, о чудо!
Публика оказалась неожиданно восприимчивой.
Они ржали в нужных местах так громко, что чайки падали в море от звукового удара.
Хлопали себя по коленям с такой силой, что у меня мелькнула мысль: "Да, они не только окружающих, но и себя ненароком могут покалечить".
В наиболее драматические моменты наших повествований, зал дружно и сочувственно вскрикивал:
— ЕБАААААТЬ!!!
Каждая история закономерно заканчивалась тостом.
— Ну, за зубодёров! — провозглашал Очко, и вся компания дружно салютовала нам своими чарками.
Когда мы немного поиссякли, ответное слово взял Гром:
— А вот вспомнилось мне…
Это были единственные слова на русском, которые мы полностью поняли.
Дальше началось царство Ее Величества Фени.
Блатной жаргон был цветаст и многоэтажен.
Изобиловали "волыны", "шконки", "стрелки", "шалманы" и "фраера" – это еще из понятного.
Вся братва, перебивая друг друга, сыпала историями, от которых вставали дыбом волосы во всех местах, и стыла кровь в жилах.
У них тоже был свой микромир, но он был жесток, кровав и беспробуден.
В нем взрывались машины, свистели пули, гремели разборки, а паяльники обнаруживались в совсем неожиданных местах...
Публика реагировала бурно: то дружно ржала, то одобрительно кивала, то била кулаками по столу так, что стаканы подпрыгивали, словно гимнастки на батуте.
Время от времени рассказчики зыркали на нас — мол, поддерживайте, парни. Мы держали марку: вовремя смеялись, кивая так убедительно, что у меня шея хрустела.
В какой-то момент Питер наклонился к Цигельбауму и тихо, почти молитвенно сказал:
— Я тебя очень прошу… поплыли назад.
Тот понимающе кивнул – мы все были сыты этим пиратским круизом по горло.
На причале все обнимались и жали руки так, будто мы прошли вместе не морскую прогулку с закуской, а все Пунические войны разом.
Гнилой всучил нам бутылку Hennessy "на память", Очко пообещал заглянуть "в следующий раз", а Баба Роза крикнула вдогонку:
— Берегите зубы, фраерки! И свои, и чужие!
Мы сели в машину, хлопнули дверцами и синхронно выдохнули.
Я повернул ключ зажигания, а Питер философски заключил:
— Хорошо, что у нас всё закончилось морем… а не моргом.
— Ну что, пойдём как обычно — тихо посидим на кухне? — добавил он.
— Ага. Только кофе. Без рома, без братков и без всей этой "морской романтики".
А еще я подумал: "В каждой компании можно найти общий язык. Но иногда лучше сказать "спасибо" и вовремя свалить".
P. S.
С этими персонажами мы больше никогда не пересекались.
Чем закончились их похождения — я не знаю.
Вряд ли кто-то пережил конец 90-х.
Хотя, кто их знает…
Может, вся гоп-компания сидит где-то на Лазурном Берегу или на пляже в Ашдоде.
И над морем по-прежнему гремит зычный бас Бабы Розы:
— В унисон, босяки, в унисон!
Vadim Kapelyan, 2025
Отредактировано Василь Мотузка (2026-03-19 20:35:05)
